Кабанья лечебница

Кабанья лечебница

 

В кудрявой папахе каштана пичужка трепыхнулась, потюкала клювом о сук и тревожно заверещала:

 

— Ты кто?.. Ты кто?..

 

На этот ее бессмысленный интерес я ответил ребячьей шуткой:

 

— Дед Пихто — вот кто!

 

Птичка пугливо порхает в листве и замолкает, а я продолжаю свои невеселые зигзаги по косогору. Вверх и вверх — к чистой голубизне неба. От трудности подъема исхожу потом; едкий запах азалии, цветущей на склонах, кружит голову.

 

А охотник Шилкин — мой неутомимый спутник — уже на горе: снял помятую кепчонку и, наклонив седую голову, присматривается к чему-то. Этот лесной чародей, наверное, опять нашел что-то занятное. В горах ему все доступно, как у себя во дворе. И я по-хорошему завидую ему и сожалею, что не родился, как он, в этом дремучем краю.

 

— Гляди-ка, инвалид прошел, — указал он мне еще издали на кабаний след и лихо нахлобучил кепку. — Недавно прошел. Не иначе лечиться.

 

Вот оно, занятное. Начинается.

 

След нечетким пунктиром уходил по глинистому скосу вниз, в ольшаник. Зверь подволакивал заднюю ногу, перечеркивая этот пунктир. Верно: кабан шел на трех ногах. Но что значит «лечиться»?

 

— Как лечиться? — спрашиваю. — Куда?

 

Охотник поглаживает серые неподатливые усы и кривит в усмешке блеклые губы: сейчас, мол, я тебе выдам диковинку.

 

— В лечебницу — куда же ходят еще? Пойдем-ка, тут недалеко.

 

Заманчиво — звериная больница! Какие посмотреть?

 

Идем вниз, в темную лощину.

 

Тихо-тихо в лесу, как будто все сговорилось друг с другом: «Помолчим!» Старые деревья сомкнули кроны, стоят бобылями, без молодняка, а которые отжили свой век, лежат вразнохлест, как солдаты на поле битвы. Следы, следы кругом. Их становится все больше -— и медвежьи, и кабаньи, и козьи, и даже крупные волчьи вмятины встречаются.

 

В низину продираемся сквозь заросли бузины, ожинника и цепкого держидерева.

 

Вот Шилкин неловко, по-верблюжьи подгибает ноги и мне указывает на землю: пригнись!

 Подползаю к нему, расцарапывая лицо и руки: он раздвигает спереди ожинник и шипит селезнем у самого уха:

 

— Гляди вон туда. На камень... Лучше гляди!

 

Огромный и словно бы отформованный песчаник высится над сырой равнинкой, тыльным краем упирается в скальную крепь, одетую зеленью. По обе стороны камня ручейки сочатся из скал и поблескивают ломаными зеркальцами.

 

А что за рисунок на моховище валуна? И вроде бы изображение движется... Так это же олень — не рисованный, а живой красавец гор! Он делает несколько глотков из правого ручейка, потом переходит к левому и торопливо пьет из него. А я любуюсь его чудесным сложением.

 

Вот олень, почуяв опасность, спокойной иноходью скрывается в зарослях. Чего он испугался? Хочу спросить у Шилкина, но он прикладывает два пальца ко рту:

 

— Тс-с!

 

У камня появился медведь. И удивительно: до этой минуты я не чувствовал за спиной ружья, а тут оно вроде потяжелело: вот, мол, я — нужно? Ощутил я его, но не тронул. Ведь давно себе слово дал: любить зверя живым.

 

Медведь глухо проворчал, точно побранил кого-то, и начал прикладываться то к одному, то к другому зеркальцу. Напился, почесал о камень спину и важно заковылял на гору.

 

- Теперь пойдем, — сказал, вставая, охотник. — Попробуешь воду, может, догадаешься, почему звери из двух ручьев пьют.

 

У камня я беру пригоршней воду, пробую ее на вкус. В правом источнике вода горьковато-соленая. В левом — обычная, питьевая. Два родничка рядом — два вкуса воды. Новое чудо природы!

 

— Ну что, — торопит меня Шилкин, — догадался?

 

— Эти источники, наверное, им соль-лизунец заменяют.

 

— А я иначе думаю, — убежденно заговорил он. — В правом ручейке — микстура от желудка, в левом — запивка. Тут, я считаю, у зверей аптека: получил лекарство — и топай дальше. Вот какая штука!.. А теперь спустимся ниже.

 

Иду за охотником и думаю: «Так оно или нет, но сказано резонно. Ведь лечатся животные травами. Почему же им не пользоваться целебной водой при недуге?»

 

Чащоба становится все гуще и мрачней. Постепенно к чистым запахам земли и леса примешивается еще один — острый запах сероводорода.

 

Пробираемся к уступчику на скале, с которого хорошо просматривается лощина. Устраиваемся среди камней, и Шилкин опять шепчет:

 

— Вглядись-ка во все хорошенько!

 

Из-под горы вытекает омутненный, чуть парящий ручеек, а ниже, на равнинке, он разливается вширь. И на стоптанном черноземе — логовище к логовищу.

 

— Это место я считаю ванным отделением, — глухо басит Шилкин. — Вон, наверное, и тот инвалид, что оставил след на косогоре... Смотри правее!

 

И я наконец нашел глазами темно-серый клин кабаньей головы над одной из «купален». Рука невольно коснулась приклада ружья.

 

— Оставь дурить! — Охотник туго сжал мой локоть. — Разве в больнице стреляют? Подумай! И вообще, не таскал бы ты свою «тулку», если на уме такое бывает.

 

 

— И неловко мне от этих слов, и досадно на себя. Не будь рядом этого доброго горца, я бы, пожалуй, выстрелил. Выходит, что еще не одолел в себе привычку: увидел зверя — бей! И на самом деле — на что мне ружье? Я же слово дал...

 

— Пойдем-ка отсюда, — обрывает мои мысли Шилкин. — Не будем мешать.

 

— Оставили мы свой пост над «ванным отделением» и пошли к ближайшему охотничьему шалашу. И опять я думаю о природе, о людях, о себе. Велик человек, но природа принадлежит не одному ему. Она дает нам, людям, свою долю, и мы не должны отнимать у других необходимое. Напротив, надо помогать получать от нее каждому свое, а не тянуться безрассудно к ружью, увидев зверя. И это, наверное, по-своему, но глубоко понимает человек, который спокойной походкой хозяина идет впереди меня. И не только понимает, но делает лесную жизнь приятной себе и другим.

 

— И чувствую, как все больше растет во мне неприязнь к болтающемуся за спиной ружью.

 

 

"Юный натуралист", №05, 1972 г.

 

В. ГАТИЛОВ

 




Ваше имя :


Ваш комментарий:


Изображение

обновить

Текст на картинке:

(к сожалению, это вынужденная мера - защита от спама)